?

Log in

В гостях у Николая Бокова
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 20 most recent journal entries recorded in nkbokov's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]
Saturday, December 31st, 2016
5:18 pm
БИБЛИОТЕКА АРХИВЫ

Русский БлоGнот!
НА ВОСТОК ОТ ПАРИЖА повесть
ПРОЗА МИЛЛЕНИУМмашинопись, найденная в строительном мусоре
ПОБЕГ В ОКРЕСТНОСТИ РЕЙМСА повесть
Дождливый август в Шартре главном соборе Франции
Клуб Невесомых fiction-китч
Времени вечность рассказ
И з б р а н н о е  в моем ЖЖ   Лафонтен в переводах и подражаниях
Фр@ гмны первая Часть Половина Третья Треть

ФотоДневник                                Veritas Filia Temporis

Парижсветотени
Гастон и Тамико

Friday, December 30th, 2016
4:14 pm
Tuesday, December 27th, 2016
8:30 pm
Николай Боков. Фрагментарий

Отрывки:
- Смерть Силуэта
- Разговаривая о любви
- О любви
- Сила любви
- О любви. Этюд, записанный в Амьене

Читает автор

всю книгу можно заказать в изд. Франтирер (США)

                                                 Письма безнадежной Любви 1, 2, 3, 4

                                                 Николай Головихин. Возвращение НБ
Friday, December 23rd, 2016
12:06 pm
вышел сборник...
...из тумана.
Всего больше 100 штук, десятка два штучек и пара штукенций.

Amazon US: http://www.amazon.com/dp/1517354781
Amazon UK: http://www.amazon.co.uk/dp/1517354781
Amazon Germany: http://www.amazon.de/dp/1517354781
Amazon Spain: http://www.amazon.es/dp/1517354781
Amazon France: http://www.amazon.fr/dp/1517354781
Amazon Italy: http://www.amazon.it/dp/1517354781
Monday, August 15th, 2016
10:58 am
Уста поэта не солгут...

...даже если и пытается он, страшась смерти, поддудеть в обязательную дудку совка. Так и Мандельштам в известном тексте «Если б меня наши враги взяли» в последнем четверостишии рифмует Ленин-тление, Сталин-стая. И всё сказано: имеющий уши да слышит.

Вспомнилось в связи с этим внимание к рифме в средневековой церковной поэзии: такие понятия, как Бог и его атрибуты, например, не разрешалось рифмовать со словами низкими, словно рифма связала бы их и осквернила высокий смысл.

Thursday, August 11th, 2016
5:57 pm
Евсей Цейтлин / Yevsey Tseytlin : главная книга



ДИАСПОРА СОПРИКОСНОВЕНИЙ

Диаспоры бывают древние как мир и совсем молодые, возникшие во множестве в прошлом веке. И если мысль о еврейской диаспоре уже пришла вам на ум, то следующим примером я вас немного удивлю или вообщу озадачу. Я имею в виду рассеявшихся по миру советских интеллигентов, столько лет обсуждавших на кухнях хрущоб вечные мировые вопросы. Когда сорвался с петель Железный Занавес, они разошлись по разным частям света, более пригодным для жизни, чем Московщина, которая так и не дотянулась до «России» в своей трансформации из совка в государство. Да и не было такой задачи у власть имущих, они лишь сбросили балласт идеологии со своего тонущего корабля тоталитаризма, чтобы поплавать еще немного, выпуская последние торпеды в прочее человечество.

Евсей Цейтлин создал великолепный памятник этому культурному периоду и жанру Разговоров, «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти».*) Об этой книге я наслышан уже несколько лет, держал однажды в руках (изданную Franc-Tireur USA), прочел рецензию Ирины Чайковской. Лишь недавно она пришла ко мне в Париж и наполнила трое суток моей жизни, пока я ее читал.

Ее автор живет в далеком Чикаго. Магазин книг на русском языке в Париже один, а к виртуальной книжной лавке на интернете у русских еще нет привычки. Диаспора беседующих интеллигентов устанавливает связи в мировом пространстве, и опять это жизненно необходимо, поскольку Московия снова берет курс на удушение свобод.

Как у всякого писателя, у Цейтлина есть свои темы-доминанты. В «Беседах» одна из главных – тема выживания евреев в советской зоне, лишившихся во время Второй мировой всякой безопасности на территориях, оккупированных нацистами и приступивших к геноциду евреев.

Сказать, что Цейтлин пишет свою книгу, мало: он строит ее у нас на глазах. Читатели ее – многократные свидетели: рождения текста, эволюции и смерти главного персонажа, – реального человека, литовского драматурга Йосаде; но и сам автор, писатель Евсей Цейтлин, видимо переживает эволюцию во время писания книги, он все более любит своего героя. И сам читатель не остается в стороне.

В этом движении всех трех – персонажа, автора и читателя – уникальность и очарование «Бесед», и в то же время сложность книги.

Цейтлин беседует с живым человеком, еврейским литовским писателем Йосаде (†1995) в течение последних пяти лет его жизни. И не просто беседует: он как бы организует процесс самопознания его, то стимулируя его вопросами, то оставаясь молчаливым зеркалом чужой вспоминающей души.

Он устраняет имя героя из повествования, обозначая его строчным и-кратким, й. Эта почти анонимность подчеркивает эволютивность самой личности Йосаде, то, что человеческая жизнь есть река, что человек текуч, изменчив и переменчив, удивляясь в старости себе юному и не признавая себя прошлого, подчас стыдясь и презирая. Ну как же: «...и с отвращением читая жизнь свою...»

Вот опорные точки биографии: Яков Йосаде родился в Литве в 1911 году в семье фабриканта, сам он с молодости попутчик коммунистов, фронтовик, советский драматург, перешедший с идиша на литовский язык; жена – известный врач, сын скульптор, дочь уехала в Израиль в начале 70-х.

Родители и сестра убиты нацистами в 1942-м.

Это событие не просто трагическое. Его судьбоносность Йосаде переживал всю жизнь. Вот как всё было: советские войска оккупировали Литву в 1940-м и приступили к своим обычным безобразиям. Семья Йосаде – капиталиста – в списке на депортацию в Сибирь, мать оповещает Якова о неминуемом, он приезжает в родной провинциальный городок. Депортацией заведует коммунист (вероятно, и гебешник), который многим обязан Якову, возможно, самой жизнью. Они объясняются. Палач согласен удалить из списка родных Якова. Но он протягивает карандаш Якову: вычеркни сам. Тот вычеркивает, семья остается в Литве. И погибает спустя два года – как еврейская, от рук других убийц с другой программой террора.

Муки Йосаде заражают читателя: если бы он сам не вычеркнул, то у семьи оставался шанс выжить в Сибири... Но он сам вычеркнул, спасая, и погубил.

В этом эпизоде приоткрывается дверь в иное измерение...

Дверь в пространство великого знания, от коего людям полагаются лишь крохи: неужели Всевышний всё устраивает как нужно, а вмешательство человека только к худшему?

У коммуниста-чекиста были свои соображения, конечно, чтобы отдать карандаш Якову: вычеркни сам. И одновременно его жест приобрел мистическое значение: ты совершил поступок по своему разумению, но тогда ты один... И ты не знаешь, что делаешь.

Перед моими глазами читателя пошли случаи моей жизни, когда я поступал сам...

Таково особое ценное свойство книги Цейтлина: она время от времени отсылает читателя к его собственной жизни, зовет к самопознанию, создавая новый план чтения, философский.

Спустя много лет и другим сознанием этот эпизод прочитывается иначе, в перспктиве религиозного восприятия. Йосаде к нему подошел совсем близко; он не открыл нового смысла, который только и может изменить человека.

Не открыл не по своей воле, конечно: не было дано.

Евсей Цейтлин беседует с еврейским писателем, пишущим на литовском, на тысячи тем, и касается, естественно, главной темы ХХ века – темы страха. Однако она не стала главной темой бесед и книги. Ибо о страхе говорить страшно: он сам охраняет свою повсеместность и всепроницаемость нашим молчанием.

Страх таинственен. Он прячется под тысячью масок. В нем стыдно признаться: он унизителен. Почему-то наше самолюбие страдает: как это так, мое великолепие боится чего-то – более сильного, более славного?! Разве может быть что-то более моего? Ну нет. И страх делает нас своим союзником... – Его как бы нет, но он есть, и он управляет нашими поступками. Он дергает за нитки, превращая нас в марионетки приятной наружности, умеющие себя вести в обществе (иногда тоталитарном).

Впрочем, философия различает страхи: простые, бытовые, перед залаявшей внезапно собачкой, die Furcht по-немецки, и страх глубинный перед смертью, ужас перед исчезновением, die Angst. Ангст пользуется Фурхтом, это сообщающиеся сосуды: лающую собаку может держать на поводке чекист или нацист и вот-вот ее спустит. Человека охватывает Ужас.

Испытанный, он оставляет следы, поселяется в человеке и живет в нем. Он заразителен. Он передается по наследству детям и внукам. Потомки тех, кто леденели на партсобраниях в 20, 30, 40, 50-х годах, теперь кричат «крымнаш» по простому сигналу щелчка двумя пальцами.

Йосаде боялся. Живя в Литве, он не знал Голодомора и геноцида 37-го года. К нему Ужас подступил в 50-х с «делом врачей», с официально поднятой волной антисемитизма. Он боится ареста, уничтожает черновики, дневники... Он на грани самодоноса: намеревается передать «опасные записи» на хранение знакомому, связанным, как ему кажется, с органами; а ныне, беседуя с Цейтлиным, он хвалится тем, что так он изобрел самый остроумный тайник!

Как же страх изворотлив, как трудно сказать себе и тем более вслух: мне страшно до смерти... Так страшно, что я ей бросаюсь навстречу...

Он делает попытку «быть как все» и пишет «Повесть о бдительности», в которой лазутчик-еврей пробирается куда-то, чтобы навредить, но не заканчивает ее.

Страх переодевается наивностью: в гостях у Переца Маркиша, уже после войны, он говорит на опасные темы. Маркиш гневно обрывает его: «Как ты смеешь?!» Маркиша скоро убьют, он чувствует опасность, ему страшно, но этого сказать нельзя (лояльному советскому человеку нечего бояться, не правда ли?). А Йосаде тоже страшно, он ищет опоры у старшего коллеги, если не собрата, более опытного, и говорит об опасности, а не о главном – об ужасе жизни в совке.

Восемь лет спустя ситуация переворачивается! Йосаде – газетчик в Литве, и ему предлагают опубликовать материал о кошмаре еврейского гетто при немцах, и не кто-нибудь, а главный советский чиновник Литвы. Но ведь такое в те дни нельзя напечатать! Значит, начальник его подставляет? Он провокатор?

И опять нельзя говорить об ужасе. Нельзя помыслить его, пофилософствовать, несмотря на предательский холодный пот в спине, – и клещами понятий схватить гадину страха в своей душе и вырвать, и вытащить на свет Божий!

Среди щедрых россыпей мыслей и тем книги Цейтлина есть сквозная тема, нарочитая, часть самого плана «Бесед», это судьба евреев и еврейской культуры. Первый литературный язык Йосаде – идиш, который он сменил на литовский и который, в известном смысле, обречен после восстановления Израиля и иврита. А израильтянин – это не еврей, говорит Йосаде, то есть не он. Это новая реальность, политическая и психологическая. В Израиль уехала дочь Йосаде в 1972-м, туда протянулась новая связь и мысленная нить, но протей-человек уже стар, ему трудно примеривать новое обличье, новую кожу...

Израиль своим существованием изменения, конечно, производит. Тлеющий во Франции антисемитизм, лишившийся дара речи после разоблачения нацистских концлагерей и осуждения некоторых французских чиновников-коллаборантов, теперь осторожно возвращается на подмостки под видом антисионизма. И что тут сделать, если государства суть всегда государства – со своим ограниченным пониманием и слепотой (имею в виду продажу Израилем некоторых вооружений и технологий террористу Путину).

Впрочем, предвзятость информации об Израиле объясняется, конечно, и страхом перед возможным импортом палестинской проблемы во Францию, где мусульмане многочисленны.

Вернусь к книге Евсея Цейтлина – отличной, уникальной, щедрой на мысли и чувства. Замечателен ее тон мудрого хасида, внимательного слушателя и добросердечного собеседника. Это опыт еврейской мысли, созерцающей небо и землю и заботливо отмечающей все точки соприкосновения их. Что-то убивает нас, да, страдание идет рядом с нами до конца. И однако «нельзя сказать: это хуже того, ибо всё в свое время признано будет хорошим» (Сирах, 39, 40-41).

______________

*) https://www.amazon.com/Conversations-Anticipation-Joyous-Death-Russian/dp/0692721630

Wednesday, August 10th, 2016
4:36 pm
диалог,
отставший от "Пика Доротеи".

ОТНОШЕНИЯ
– Что хорошо, так это то, что у тебя всегда хорошее настроение.
– Ну вот и пользуйся.
– И отчего оно такое хорошее…
– Наверное, потому, что я ни за что не держусь.
– То есть как?
– Нет страха, что у меня что-то отнимут или украдут.
– Меня, например? Тебе было бы совсем безразлично?
– Нет, но…
– Так я и думала… И кроме того, я видела на вернисаже, как ты разговаривал со своей знакомой.
– И что же?
– Просто я многого не знаю.
– Мы начали с моего хорошего настроения, которое тебе нравится.
– Я думала, оно из-за того, что мы с тобой встретились…
– И это тоже…
– «Тоже»? А еще что?
– Ты мне напоминаешь бабу из сказки про курочку, которая несла ей золотые яйца…
– Я тебя вовсе не собираюсь резать!
– Золотое яйцо хорошего настроения…
– Уж если мы заговорили о яйцах…
– …ценно само по себе, даже если не знать секрета его производства.
– …то, между прочим, доктор V. не считает, что из-за них полнеют.
– Мы говорим о разных вещах.
– О разных яйцах!
– Уж если и яйца разные, то дело идет к анекдоту…
– К пошлому, между прочим!
– Это как его рассказать. Главное – подтекст.
– Вот ты и начинаешь раздражаться…
– Как там у Пушкина… «Оставь нас, гордый человек, мы дики, нет у нас законов…»
– А Земфира, между прочим, женщина…


•США и Канада: http://www.amazon.com/dp/1523811889
•Англия: http://www.amazon.co.uk/dp/1523811889
•Германия: http://www.amazon.de/dp/1523811889
•Испания: http://www.amazon.es/dp/1523811889
•Франция: http://www.amazon.fr/dp/1523811889
•Италия: http://www.amazon.it/dp/1523811889
•все русские и фр. книги: http://www.amazon.fr/-/e/B004N6IAQI

Saturday, August 6th, 2016
3:42 pm
Friday, August 5th, 2016
11:28 am
скрытая гармония
*
Вид свалки отвратителен, да, разнородность собравшихся искалеченных предметов и веществ ужасна, но какую потрясающей красоты картину увидел бы наш глаз на уровне молекул! Как радовалась бы душа этой гармонии элементов!

Возможно, таково зрение Бога...

Более того, не представляет ли и человечество – со всеми своими безобразиями – такой потрясающей картины на уровне, недоступном нашей мысли и воображению? Потому Он и не вмешивается?

(глядя на лежащего в мусоре нищего)
Wednesday, August 3rd, 2016
3:20 pm
любопытство
Третьего дня поехал было на велосипеде в бассейн - спустило заднее колесо. Заниматься им - опоздаю в бассейн. Метро, автобус... В автобусе - полицейское объявление "Ищем свидетелей" (appel au témoin). Несчастный случай с велосипедистом вчера вечером на пл. Порт де Сен-Клу... Видевших просим отозваться...
Если ищут свидетелей, то что-то серьезное, если он вообще жив. А у меня всего лишь спущенное колесо. Однако ж с некоторых пор замечаю растущую небрежность парижских водителей, обгоняющих неприятно близко. Интересно, конечно, что было бы, если б таки поехал на велике...
И вот такое текстотворение.

и т. д., и т. п.,
и т. д., и т. п.,
и т. д., и т. п.,
и т. д., и т. п.,
дтп
Monday, August 1st, 2016
11:54 am
по лезвию бритвы
(сцены семейной борьбы)

– Смотрите, смотрите, это Юл Бриннер! – вскричала консьержка. Все повернулись: действительно, шел человек мускулистый с головою блестящей, и лысый. И вслед ему долго смотрели.
Теперь они могли закончить посадку в автомобиль: он за руль, Артур сзади с газетой и Омбелиной, Элиана рядом с ним. И еще позади приютилась Лора, дальняя родственница, приехавшая из Эдинбурга посмотреть на Париж.
– Красавец, – вздохнула она. И Омбелина вздохнула. Элиану это вздыхание покоробило, хотя ей с трудом удалось не поддаться примеру.
– Относительный, – сказала она.
– А ты, папá, раньше брил голову, – сказала Омбелина и погладила ему темя.
– Лето холодное, – он отвечал. И взглянул в зеркало обратного вида, а боковым зрением следил за реакцией Элианы. Подруга сердито фыркнула.
– В лице появлялось тогда что-то гангстерское, – сказала она.
– Точнее, суровое: ты делался супермэном! Супер! – И добавила мечтательно: – Настоящий мужчина...
Артур кашлянул из-за газеты. Его шевелюру оставляли в покое, точнее, не замечали.
– А почему бы не побриться Артуру? – сказала Элиана.
– Ну что вы, ему совсем не идет! А папá – загляденье!
– Между прочим, в журнале «Наука и Будущее» – статья о влиянии бритого черепа на отношенья полов! – вдруг произнесла Лора, и все немного оцепенели. А она не заметила и продолжила:
– Так вот, Юл Бриннер нравится одиноким женщинам и девушкам выше среднего на тридцать процентов. И это потому, пишет один псих аналитик, что голый загорелый блестящий череп мужчины вызывает фаллические ассоциации...
Они проехали длиннющую улицу Вожирар в полном молчании. Артур опустил газету на колени и смотрел в окно. По лицу Элианы шли красные пятна. Омбелина улыбалась загадочно.
Он лед молчанья разбил:
– Летом бритая голова очень удобна. Даже в жару: она чуточку потеет, и слой холодка – по-другому не скажешь – ее покрывает. Мыслям просторно в такой голове.
– Ну и хорошо, сейчас приедем, я тебя подстригу и побрею, – сказала Омбелина. – У меня есть прекрасные лезвия жиллет. И чудный крем для загара: через пару дней ты станешь Юлом.
Элиана нервно выискивала возраженье, но кроме сомнительной шутки, ничего не нашла:
– Я буду бояться отпускать его одного!
Он коснулся ее руки, утешая. Омбелина поглаживала ему затылок, и это спасительно: за рулем у него начинает болеть голова. И приятно вдобавок.
– Бритвы жиллет хороши, но я предпочел бы бритву Оккама!
Артур фыркнул. Все засмеялись удачной шутке, и даже Элиана, сдаваясь.
11:50 am
яблоко раздора
(сцены семейной борьбы)

То, что должно случиться, однажды случается.
Так и зуб его этот: начал болеть, он избегал им кусать, еще на что-то надеясь, отодвигая унылую неизбежность.
Омбелина купила свежие яблоки, выросшие, кто бы подумал, в Европе, и они угощались за столом на веранде. Ели, откусывая. И вдруг: к хрустению плода примешался во рту его хруст иной. У него похолодело в спине, он поедание прекратил, плод ото рта отодвинул, рассматривал.
Зубы оставили вмятинки в красно-розовой мякоти; в одной из них мерцал жемчужною инкрустацией зуб.
Ради приличия он охнул и схватился за щеку, хотя никакой боли не чувствовал. Как в детстве далеком бывало.
Омбелина взглянула.
– Зуб, – сказал он.
В нижней челюсти справа язык обнаружил проем.
Элиана деликатно молчала, однако на Омбелину с укоризною посмотрела: не жалеет отца! Конечно, фрукты ему, как и всем, нужны, там витамины, связанный сахар, но яблоки! И вот результат.
– Покажи, покажи! – требовала Омбелина. Он губу приоткрыл.
– А ты знаешь, совсем не противно, – сказала она. – Если б посередине, то и вправду как-то не то, а сбоку... у тебя в лице появилось... что-то мальчишеское.
Элиана нахмурилась:
– Кто-то умеет делать хорошую мину. Нет, нужно немедленно позвонить господину Де Френуа.
Сей потомок дворянского рода слыл отменным дантистом.
– Да, да, дырка вместо зуба тебя молодит!
Элиана побледнела.
– Она бредит! – воскликнула она – в сторону, словно на сцене. В трагедии?
Дочь подмигнула:
– Ты вот-вот свистнешь по-атамански! И с подружкой на пляж!
В глазах Элианы мелькнул холодный огонь.
Артур, читавший в газете страницы кремового цвета (они посвящены почему-то финансам), теперь тоже смотрел. И головою кивал, соглашаясь: тесть помолодел на глазах! А всего-то сломанный зуб. Везет же.
– Пусть он походит так несколько дней, – сказала Омбелина в пространство перед собой. – И сам убедится в реакции.
– Большинство женщин умеют себя вести, – усмехнулась Элиана. – Они и вида не подадут.
– Чувствительного и умного мужчину с развитой интуицей видимость не обманет! Впрочем, иные умеют ему надеть розовые очки...
Разговор продолжал накаляться над головою Артура, снова углубившегося в подробности денежных приключений.
Он с опаскою взялся за яблоко и осторожно отгрыз, и успешно.
К счастью, зазвонил телефон, он отправился отвечать, а потом, не возвращаясь, выскользнул на улицу.
Saturday, July 30th, 2016
3:34 pm
1:39 pm
путешествие
                                                           ...лениво
припухшим взглядом провожает нивы,
плывущие за поезда окном.
Вдали там иногда мелькает гном
стоящей одиноко водокачки.
Соломы утрамбованные пачки.
И облаков святая белизна
Напоминает занавески сна.
Он тяжестью наполнит веки.
...Здесь всё другое. Здесь встречаешь Ты.
Смущенная, ты нюхаешь цветы
Мной принесенного чуть влажного букета.
Сей жест меняет направленье дружбы:
я вижу вдруг твоих коленей сладость,
мой голос пресекается, и я
стараюсь кашлем разогнать неловкость.
Ты ждешь меня, конечно, у окна.
Колеблется над ухом завиток.
Нежнейшая у основанья шея.

Скрип тормозов врывается в сознанье:
внезапное ужасно просыпанье.
С колен свалилась книга и лежит.
И колесо зажатое визжит.
1:19 pm
эпизоды семейной борьбы (17)
И хотя он принадлежал – как бы принадлежал, конечно, но все-таки – по-разному своей дочери, Омбелине, и подруге своей Элиане, между женщинами возникло молчаливое противостояние, если не борьба; он чувствовал это напряжение душевных сил, сходившихся на нем и стремившихся его перетянуть на свою сторону, не заботясь о том, что так можно и разорвать.
А ему хотелось оболочки дружбы и любви – вокруг себя одного, если уж распространить ее на весь мир невозможно. Борьба же шла. Ее жестокость ему отчетливо увиделась однажды после званого обеда с гостями, музыкой и разговорами: из комнаты Элианы донеслись всхлипывания, он вошел и увидел ее горевавшую неподдельно: она сидела за столиком перед трюмо, сжимая виски ладонями, покачивая головой.
– Что такое?
– Нет, ничего, голова разболелась, – пыталась она героически улыбнуться.
А вечером плакала Омбелина в ванной комнате; он осторожно поскребся, она открыла и бросилась ему на шею, орошая слезами.
– Что такое? Ты поссорилась с Артуром? – надеялся он.
– Нет, нет, всё хорошо, муж в постели, читает.
Не однажды пытался он войну обнажить, вывести на поверхность: всем бы стали видны пружины, в сущности, глупые, – всякие войны притворяются чем-то великим. Всем бы стало неловко, все б помирились.
– Омбелина – чудная, прекрасная! – говорила Элиана.
– Она тебя любит, я так счастлива, что вы друг друга нашли! – убежденно сказала Омбелина.
Ему же виделось что-то другое: простой жест угощения за столом, подкладывания лакомого кусочка Элианою в тарелку Омбелины ему казался опасным; и потом его подруга следила за дочерью, словно ожидая последствий вкушения, – но чего, почему? Что там, яд?
А Омбелина рассыпалась в похвалах ее нового платья, с таким вкусом подобранного в универмаге – как, даже сшитого у портного? – все тютелька в тютельку, и покрой, и цвета, гармония полная! В гармонии возраста и костюма – очарование шарма. Ведь что противнее молодящейся ста... правда, папá?
Она нарочито не договорила. Елиана едва побледнела, Артур выглянул из-за газеты, а он сам закашлялся, прочищая горло, потом погладил руку подруги, державшую чайник.
– Хочу предложить вам экскурсию, друзья мои, – он как бы всех обнимал, обводя взглядом. – Представьте себе, в церковь Святого Протея: там открылся витраж. После реставрации – засиял. Семнадцатый век: чистейшие краски живые! Знаменитый «Суд Соломона».
Артур выглядывал из-за газеты. Серые глаза Омбелины смотрели открыто. Элиана ему улыбнулась:
– Молодежь в замешательстве, они в школе не проходили. Это там, где две женщины делят ребенка?
Поехали на метро: в том квартале место для машины найти невозможно.
Wednesday, July 27th, 2016
12:39 am
Не пора ли поставить вопрос о возвращении Финляндии ее исконних территорий, хищнически захваченных Московией? Остров Валаам и другие, земли вдоль ж.д. Спб - Таллин.
12:37 am
После теракта в Ницце
Министр внудел Казнёв подал в суд на полицейскую, которая заявила, что на нее давило начальство, требуя отразить в рапорте полицейские посты на набережной во время теракта, которых там на самом деле не было. Она отказалась подписать туфту.
Министр сказал, что его тошнит от заявления полицейской.
А когда-то фр. министры подавали в отставку и за истории меньшей важности... Или их увольняли.
Московские обычаи переселяются в Галлию...
Monday, July 25th, 2016
5:28 pm
Sunday, July 24th, 2016
7:42 pm
Saturday, July 23rd, 2016
1:11 pm
поэма бедра
Не цветок, не узор, не глупый дракон на бедре синеватою грязью наколки.
Неужели стихотворение? Ровные строчки, их восемь, – он догонял его по крутой лестнице выхода из метро Колонель Фабиан.
Впереди него две девушки поднимались, и он, ненасытный читатель, спешил прочитать.
Всё тут было: бедро, вожделенье, поэзия, желание автора угадать, неприязнь к грязноватой синеве иголками наколотых букв.
Он успел две строчки прочесть на странице живой и рельефной: она двигалась вверх и вниз, ограниченная шортами.
Татуировка в стихах!

I like a look of agony,
Because I know it’s true...

Они уже поднялись на поверхность земли, солнце слепило, день превосходный после тусклой весны. Он слышал английскую речь, – несомненно, дочерей Альбиона, не янки с их рычанием в горле победным!
Надо же такому случиться: фотографический аппарат он забыл в этот день. Документ ускользал навсегда: бедро со стихами мелькало в толпе, устремившейся улицу перейти, девушки быстрее пошли.
– I like a look of agony… – сказал он вслух, удивляясь.
Нет, не Уитмен, не По, ему слышалось женское настроение. Он, впрочем, уже и не знал: вспоминаются ли ему стихи, возможно, читанные когда-то, или всплывает в памяти настроенье – возлюбленной некогда женщины?
Ему захотелось усыновить ничейные строки, он подбирал им русский костюмчик, вот такой, например, перевод:
Люблю я вид агонии,
Я знаю – нет в ней лжи...

Странно, но пусть будет.
Сейчас он поднимется к себе и поищет, кто автор сих строк – знаменитых настолько, что их гравируют на теле живом, на коже атласной, на которой приличнее писать поцелуями, а не иглами.
Сильвия Плат?
Однако за хлебом сначала; здесь за углом еврейская булочная, по субботам закрыта, и по воскресениям тоже, там смешанный коллектив, а хлеб превосходный, – слава о булочной этой разошлась далеко, он видел: иные не ленились, приезжали на автомобиле.
Он купил, как обычно, «традицию», – так называется ныне хлебный батон небольшой и нетолстый. Булки тоже названья меняют, как сама жизнь. За прилавком трудилась хорошенькая Анаис, достопримечательность булочной; он и сам еще год назад радовался ее розовым щечкам и глазкам сверкавшим. Ах, не без грусти однажды заметил округленье животика: он пух с каждой неделей, поднимался, словно тесто в квашне. Женщины в очереди – да-да, бывает очередь в прославленной булочной! – умилялись. Спустя время покупатели радовались младенческому лепету и плачу, доносившемуся из дальних помещений пекарни.
Анаис – счастливая – вынесла Грегуара – экий бутуз, красавец! А из-за них выглядывал пекарь Самсон, – он-то и замесил, а она испекла.

– Люблю я вид агонии, я знаю – нет в ней лжи... – нет, нет, не рифмуется тут.
«Традиция», еще теплая, благоухала.

Как теперь упростилась жизнь! – вздохнул он, набирая строку.
И кстати: память протерлась на сгибах и протекла, ее заменил интернет.
Ответ молниеносно выскочил на экране: Эмилия Дикинсон 1830-86.
Ну конечно, она, он уже смутно подозревал!

I like a look of agony,
Because I know it’s true;
Men don not sham convulsion,
Nor simulate a throe.

– Люди не играют конвульсию... не изображают судорогу...
Так, так.
И еще четыре строчки, повторяющие тему о правде смерти.
Повторенье – мать ученья.

«Глаза остекленеют, и это смерть.
Невозможно подделать
Перлы... но лучше жемчуги (пота) на лбу,
Нанизанные... хотя лучше рассыпанные
противным страхом».
Гм.
The eyes glaze once, and that is death.
Impossible to feign
The beads upon the forehead
By homely anguish strung.
Уф.
Поди прочти такое на бедре у любимой! На его нежнейшей задней части. Напоминание, сделанное, впрочем, в метро случайному встречному. На языке иностранном. Мелким относительно шрифтом. Рана, нанесенная... иглами нежному женскому телу.
Случай многозначительный, но неясный. Черноволосая, лет двадцати. Филологиня, литературоведка? Быть может, другие тексты на местах более тайных, интимных? Сонет Шекспира на правой – для симметрии – ягодице, – и вы догадываетесь, какой. На животике – конечно же, Браунинг, хотя и Элизабет. А если останется место – так и быть, напишем на атласной спинке что-нибудь Донна.

---------------------------------------------------------

Штаты: http://www.amazon.com/dp/1533144664
Англия: http://www.amazon.co.uk/dp/1533144664
Германия: http://www.amazon.de/dp/1533144664
Испания: http://amazon.es/dp/1533144664
Франция: http://amazon.fr/dp/1533144664
Италия: http://amazon.it/dp/1533144664
[ << Previous 20 ]
About LiveJournal.com