Егор Гран, французский писатель, сын Синявского

Iegor Gran. Le Truoc-nog. P.O.L., Paris 2003, 157 p., 12 €.

Однажды я предложил антологию современной прозы знакомому писателю. Он полистал ее, посмотрел оглавление и вернул со словами: «Спасибо, я тут никого не знаю». Подавив мелькнувшее в моем сердце осуждение – что ж, только знакомых читать? – я поймал себя на мысли, что личное знакомство с человеком и у меня вызывает больший интерес к его творчеству.
Прежде мне было вполне достаточно газетной заметки о французском писателе Егоре Гране, но когда я узнал, что он – сын Синявского, мое любопытство зашевелилось. Мне вспомнился худенький подросток, которого я встречал в начале 80-х в доме Синявского и Розановой в Фонтене-о-Роз, недалеко от Парижа, в героическую эпоху освоения типографского ремесла и печатания их «Синтаксиса» и моего (уже без Арвида Крона) «Ковчега».
Тогда Егор – так именовал его отец – чаще молчал, хотя присутствие его было внимательным. Ныне он автор четырех книг, предпоследняя – « O.N.G. ! », иронически трактующая тему неправительственных организаций, – получила в 2003 году Большую Премию Черного юмора (большая честь, но никаких денег).
Значение литературного приза в нашу спортивную эпоху очень выросло, поэтому свою последнюю книгу «Le Truoc-nog» Егор Гран посвятил Гонкуровской премии, главной во французском издательском мире. Само название повести – прочитанное наизнанку имя Гонкур. Книга сделалась популярной: в моей районной библиотеке 16 аррондисмента Парижа ее выдают всего на неделю и не продлевают.
Всякий успех загадочен, подчас его лучше объясняет социология, чем эстетика и критика. Разумеется, читателю тем интереснее, если обещают хоть маленькое, но свержение авторитета, в данном случае, престижной премии. Быть может, заражает и молодежная энергичность автора: иногда на всех «находит» что-то подростковое, когда хочется поддать ногой консервную банку у тротуара.
Перевернутое название предупреждает о какой-то перевернутости и самого повествования. Оно – о парижском писателе, претенденте на премию, его величают Гонкурабельный, это уже почти фамилия, а уж имя… сам автор вспомнить его не может. То ли Франсуа, то ли еще как, то ли Егор. Но дело в том, что премия Гонкура, как выясняется, венчает вовсе не самое-самое лучшее, а наоборот, максимально среднее, с тем, чтобы ориентировать французского читателя и предупредить распространение дурного вкуса!
Насмешливость Егора Грана по поводу литературного процесса в современной Франции оправдана. Книга все восприимчивее к капризам спроса, следовательно, живет все меньше времени, спрос все чувствительнее к рекламе, важное место в которой занимают литпремии, прежде всего Гонкуровская. Ее важность, кстати, не в символической сумме (50 франков по-старому), а в том, что отмеченная книга продается в количестве 200-600 тысяч экз., а это уже далеко не символизм.
Феномен ждет своего осмыслителя. В послесловии Егор Гран приводит список Гонкуровских лауреатов и иронизирует над тем, что многие имена позабыты. Он мог быть взять и список Нобелевских, и список бестселлеров, и указатель улиц Парижа. Бак, Юшкевич, Порто-Риш… Если вы даже слышали, то читали ли? А было время… (Впрочем, за Пэл Бак наверняка заступятся американцы). И это авторы ХХ века. А если заглянуть в ХIX и глубже, а если отправиться в путешествие вокруг света… По оценкам исследователей, в единовременную актуализацию культуры вовлечены 3-4 процента имен и событий данной отрасли. Вот вам и посмертная слава.
Егор Гран иронизирует над миром и над собой. И если первое ощущение от книги относит ее к «парижской литературе», производимой читающими друг друга, газеты и смотрящими телевизор писателями, то потом впечатление начинает расслаиваться. Франсуа, приятель Гокурабельного, «никогда не восхищался его произведениями, которые он считал слишком банальными, наполненными вялыми фразами и среднего качества словесной тканью». Под этот критический выстрел Егор Гран время от времени подставляет себя, например, в таких пассажах: «Он схватил обеими руками свою кружку с пивом. Мокрый кружок на металлической стойке бара напоминал солнце». Или клиенты доктора Гильотина, по поводу которых Гран вспоминает… гладиаторов с их моритури те салютант. Или устрицы, «блестящие, словно лупанары (?), на больших блюдах». И почему бы «рабочему, моющему уборные в марсельском аэропорту», не «мечтать о карьере Сент-Экзюпери»? Диккенс, Некрасов Н.А., а если поискать, то и другие писатели испытывали трудности в начале своей карьеры, многие – в середине или конце. Впрочем, страницы, передающие отчаяние Гонкурабельного, перечитавшего собственную книгу, принадлежат к лучшим в книге Грана. Здесь его искусство недалеко от булгаковского, когда М.Б. описывает ужас Максудова от своего только что опубликованного романа.
Несомненное достоинство книги Егора Грана – в энергичности его повествования, передающейся читателю и вызывающей у него желание взяться за перо. Его стиль напоминает литературный журнализм Генри Миллера и Нормана Мейлера.