nkbokov (nkbokov) wrote,
nkbokov
nkbokov

БУДУЩЕЕ РОССИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО: ОПЯТЬ ВРАГ НАРОДА ИЛИ НАКОНЕЦ ЕГО СЛУГА?

     Есть люди, которые над этим размышляют. Журнал «Мосты», который выпускает В. Батшев во Франкфурте,опубликовал в № 7 емкую статью Вячеслава Помогаева «Государственное управление в России: традиции и современность». Ее автор профессорствует в Тамбовском университете.

     Последние 15 лет Россия переживает колоссальный сдвиг от тоталитаризма к демократическому – хочется верить – обществу. В. Помогаев уточняет прежде всего содержание ключевого термина: «Тоталитарная система не наделяет государство неограниченной властью, как принято считать, напротив, его институты становятся послушными проводниками политики особой структуры, стоящей над государством и правом – партии, – пишет он. – Так было в СССР, Италии, Германии. Причем это не партия в традиционном смысле, а «аппарат» – партийные чиновники, которые, опираясь на силовые механизмы, обеспечивают свое полновластие. …Доказавших безоговорочную преданность аппарат включает в номенклатуру…именно в этом смысл «принципа партийности». В 1922 году только 21% членов ВКП(б) были непосредственно заняты на производстве, 79% коммунистов занимали чиновничьи должности». (с. 316).

     Правда, заметим, сам аппарат поначалу не монолитен ни идейно, ни психологически. В первичную группу, возникшую из чувства солидарности в борьбе против «застоя» XIX века, входили такие разные характеры, как мыслитель Плеханов и неистовый Ульянов, налетчик Коба Джугашвили и «хороший большевик» Бухарин. Путь к «аппарату» был долгим, группа росла, перерождалась, приобретала психологическую однородность. Процесс завершился устранением Кирова, этого кремлевского «капитана Рема».

     Советский аппарат реализовал «уникальные механизмы мобилизации ресурсов»: колхозы, Гулаг, профсоюзы и другое. Однако «качество управления оставалось низким», пишет профессор, что при его сверхцентрализации неизбежно. «…СССР затрачивал на решение тех же задач, что и страны, которые он пытался догнать, значительно больше ресурсов, компенсируя их недостаток снижением качества жизни». Несомненно, некоторые задачи повсюду «те же», но была одна сверхзадача, которая подчиняла себе остальные, а именно, «мировая революция». После ее победы земной шар неизбежно признавал бы гегемонию Советского Союза (в конечном счете, «политбюро»). Теперь всем очевидно, что это была «утопия», но вплоть до разоблачения тирана в 1956 г. мировой коммунизм многим в Европе казался «научно доказанным».

     Советский строй содержал противоречивые тенденции: на мировом плане – сознательное сеяние нестабильности, разжигание войн и конфликтов вплоть до роковой для него авантюры в Афганистане; внутри соцлагеря аппаратчики предпочитали спокойную зажиточность «нового класса».

     Все-таки приятно, что «история» от души дала по шапке этой бюрократии! В 60-х она посадила в психбольницу агронома Ивана Яхимовича, превращавшего свой колхоз не во что другое, как в рентабельную коллективную ферму, убила попытки местного самоуправления в конце 50-х (вспоминаю рассказы В.И. Баева и В.И. Лахова, соучеников на философском факультете МГУ) и сотни подобных начинаний в разных уголках общества. Их розыск и уничтожение были прямой задачей к.г.б.

     «Бюрократия охраняла свои привилегии даже ценой развала хозяйственного механизма государства», – пишет В. Помогаев. Механизм страдал врожденным пороком: задуманный в шалаше в Разливе, он заведомо был краткосрочным, «до начала всемирной революции». Эта последняя так и не началась. Механизм попросту заржавел. Шаманская пляска коммунистических идей прервалась. Горбачев, а потом Ельцин оказался выдвиженцем части аппарата, ощутившего возможность прямой опоры на общество в борьбе за власть, то есть за свое выживание. То же, что случилось когда-то с Хрущевым. Их деятельность, впрочем, окрашена местным колоритом: в России жестокость каждодневна, а жизнь человеческая недорога. Хрущев расстрелял рабочих в Новочеркасске, Ельцин обобрал население с помощью дефолта. (И Путин это же показал «освобождением заложников» в московском театре и в Беслане). [ выделенная фраза удалена в публикации "Русской Мысли" ]

     Вероятно, «либерализация», которую провели аппаратчики, закончилась. Осталось еще кое-что раздать «своим людям». Коммунистическая идеология выдохлась и выброшена. Ее присутствие в событиях прошлого, используемых в официальной пропаганде, – победа над Германией, «покорение космоса» (подумать только – «покорение»! и под этим бредом прошла моя юность!), – конечно, неизбежно, но не пленяет больше никого ни в Москве, ни на «юбилейных концертах», организуемых почему-то во Франции.

     Как и во времена Хрущева, аппаратчики остались у власти. Был момент, когда Явлинский, мыслящий и, следовательно, оригинальный политик, казалось, нашел «нерв» новой либеральной государственности и вот-вот им завладеет. Увы, само название «Яблоко» предупреждало о каком-то интеллектуальном капризе, о том, что это скорее перформанс, чем политическая партия. Да и некстати напоминало об эмблеме Нью-Йорка.
Но если все тот же «аппарат» у власти, то чего же нам ждать? В.Помогаев пишет: «2% богатых россиян сосредоточили в своих руках 50% сбережений, 50% бедных – 2%, 40% процентов оказались вообще без сбережений». Расслоение идет полным ходом. Интересно, подтвердится ли «принцип Парето»? Согласно модели этого экономиста, умершего в Швейцарии в 1923 г., при гипотетическом равенстве собственности «на старте» 20% населения завладевают 80% национальных богатств. Оставшиеся 20% богатств обеспечивают остальным четырем пятым населения развитой страны минимальный уровень жизни.

    «Децильный коэффициент (соотношение доходов 10% самых богатых и 10% самых бедных), который в нормальной ситуации колеблется от 6 до 9 (за этой гранью зависть, ненависть, нестабильность), в России достиг 40. Государственные структуры, разъеденные коррупцией, демонстрировали неспособность решать насущные проблемы общества, доверие к ним населения колебалось на уровне 2-5%. Очередной революционный взрыв становился реальностью».

     Но пока ею, как видим, не стал. И как бы он выглядел? Не предварит ли его – появление эмблематических фигур, выросших в недрах постсоветского общества, какими были мыслитель Сахаров и обличитель Солженицын? Тем временем новая бюрократия приобретает все более заметные контуры.
     «В 2000-04 годах численность государственных учреждений выросла на 65% при общем увеличении количества организаций и предприятий на 45%. Всех «сидельцев» новорожденных управленческих структур нужно обеспечить «полномочиями» (разрешительно-запретительными функциями), соответствующими рангу привилегиями.
     И обеспечивают. По данным экспертов Всемирного экономического форума (октябрь 2004), для начала работы фирмы в России требуется более 120 лицензий и разрешений более-менее крупные кампании ежедневно посещает в среднем по 5 инспекций». (с.319)

     Социологически говоря, взятка – это плата за особый товар. «Бюрократия… все шире торгует государственными услугами, конвертируя их в другие виды капитала. Ежегодный «коррупционный налог» на экономику в России по различным оценкам колеблется от 35 до 50 миллиардов долларов. В рейтинге Всемирного экономического форума по потерям от бизнеса она занимает 90 место из 93. Защиты от коррупции нет, поскольку она поразила все государственные структуры, в том числе и правоохранительные, от произвола властей не застрахован никто.»
В. Помогаев смотрит, так сказать, в корень: России нужна «современная система управления, основанная на принципиально новых отношениях… За государством остаются функции мониторинговой диагностики, прогнозирования развития различных культурных практик, обеспечения разрешения корпоративных проблем в правовом пространстве». Не очень понятно, что делать и какими общественными силами. Да и трудно видеть яснее, пока общество не закрыло вопроса, «кто виноват». А он, кажется, даже снят с повестки дня.
Данные о роли климата в российской истории – 60 % потенциала природного, физического, человеческого приходится тратить на нейтрализацию негативного воздействия среды обитания – не сбалансированы в статье хотя бы кратким замечанием об значимости той же проблемы в Скандинавии, Канаде или Австралии.
     Как же защититься от крепнущей бюрократии, от кого ждет профессор «коренной реорганизации государственного управления адекватно реалиям постиндустриального общества»?

     Вообще российское государство и раньше не дотягивало. Урожаи были невысокими, а «экономический и социальный прогресс начинается при соотношении 1:5 (на меру семян пять мер урожая), позволяющим освободить часть населения от производства продовольствия. В Европе на основе капитализации утверждались сельские хозяйства фермерского типа, применявшие интенсивные производства, в XVII веке урожайность достигла показателя 1:7, 1:10 [Может быть, и потому, что климат позволяет здесь сеять дважды в год. – НБ], а в XVIII веке и 1:15. … Экономическая отсталость предопределила специфику русской государственности…» 308
Ибо «эффективная экономическая система чиновникам невыгодна. При беспорядке больше произвола, беззакония, и, соответственно, «отката» (Догадываюсь о смысле этого новослова... – НБ) управленческому аппарату. Чтобы его обуздать, необходим противовес: многочисленные и влиятельные собственники, «средний класс», с которым нельзя не считаться. На Западе к XIX веку он сложился…», а в России остался неразвитым.

     На Западе он сложился настолько, что ликвидировал и саму монархию с ее аппаратом. А в России возник порочный круг: бюрократия мешает разбогатеть и создать себе противовес в виде класса собственников, в силу чего общество остается бедным, и бюрократия, следовательно, тоже, и опять она принуждена торговать своей ненужной незаменимостью. Всякая затычка требует деньгу, чтобы на пять минут вылезти из бочки.
Но есть и другой «порочный круг» – нищеты. «Неэффективное производство приносило мизерные доходы, которые не позволяли большинству населения ни укреплять потенциал семьи (сбережения, повышение образовательного и культурного уровня, отдых), ни полноценно питаться. Интеллектуальный и физический потенциал государства не отвечали потребности индустриального общества, нищенские заработки не стимулируют трудовую активность».
     В свете этого автор развенчивает ореол «1913 года». По продуктивности Россия отставала от других стран сильнее, чем в 1900-м: от Франции в 2 раза, от США в 14. Формально Россия занимала пятое место в мире (после США, Англии, Германии, Франции), но ее доля в «пятерке» не превышала 4,2%. «Российскую империю погубила ее собственная правящая элита, – пишет В. Помогаев, и здесь мне слышится голос Солженицына, – в угоду своим амбициям «лидера славян» втянувшая страну, не оправившуюся от предыдущего разгрома [японцами] в новый военный конфликт». Похоже на правду, хотя, если попробовать спроецировать эти общие замечания на реальные события, то они как бы теряют с последними связь. В этом трудность историографии, вот почему, на мой взгляд, ни у кого не получается «учиться на истории». В самом деле, почему выросла именно та элита, которая погубила, а не другая, просвещенная. Почему нынешняя элита повела себя точно так же, – несмотря на внутренний российский разгром и ужасы «разборок» подлодка «Курск» готовилась идти с другими кораблями к далеким берегам Югославии в момент НАТОвской войны против нее. А Европа почему не подумала, что своим нападением играет на руку антидемократическим силам в России, и так далее.

     В.Помогаев вытягивает цепочку событий на манер Александра Исаевича: вот идет Первая Мировая, возник черный рынок вследствие ограничения на вывоз продовольствия из губерний, началась инфляция, в 1916 командующий Петроградским военным округом установил фиксированные цены на продукты, после чего их подвоз в столицу прекратился. Возмущенные женщины вышли на улицу, началась «Февральская демократическая революция», которая «привела вчерашнюю оппозицию к власти». Одна ниточка в толстой веревке. Туда добавить и слабый характер царя, и Распутина, и коварство Ульянова и особенно этого Парвуса. Все, что было и бывает, и есть. Но вот как эти нитки сплелись вместе, почему не порвались… Найдется и тут объяснение, и слушателям все станет ясно. На несколько минут, пока не испарится обаяние от убежденности исследователя.
     Если политики чему-то и учатся, то на неудачах соседей. Например, победа большевиков в России внушила французской элите даже не мысль, а скорее чувство, что нужно немножко разжать кулак и поделиться с прочим населением. И в 1936 году свершилось: победивший Народный фронт утвердил не только 8-часовой рабочий день, но даже оплачиваемые отпуска! Вздохнули люди, и вместо митингов поехали на рыбалку и в горы. Произошла социальная разрядка. Вероятно, вот пример успешного политического решения.

     Но другое научение произошло скорее благодаря национальному подсознанию, и гораздо болезненнее. Франция в Первую Мировую была так обескровлена, что набирала рабочих в Польше и Италии, открыла двери эмигрантам, в частности, русским. И во Второй Мировой практически не участвовала. После неудачных попыток умилостивить Гитлера в конце концов как бы сдалась без особых потерь населения. А потом от возникшего комплекса избавлялась, указав в качестве виновника Петэна и подняв на щит движение Сопротивления и Де Голля.
В этих масштабных для Франции событиях присутствует нечто, что очень трудно выразить количественно: жизнь француза Франции дорога. А это принцип, который обуславливает политические действия партий и правительства. Другими словами, если Франция существует, то для того, чтобы французы могли в ней жить свободными и благополучными. Умереть с голода во Франции практически невозможно. Да и от холода почти все спасаются. Каждую зиму здесь дебатируется вопрос, допустимо ли бомжа (точнее, клошара: тут есть субтильное различие) насильно поместить в теплое помещение в виду морозной ночи?

     Быть может, опять дело в корнях и традициях? Принцип безусловной ценности жизни индивида восходит к средневековому habeas corpus, к «телесной неприкосновенности», которую элита отвоевала себе у центральной власти и которая после долгих веков распространилась на всех обитателей, даже иностранцев.
    Равнодушие к судьбе француза начинается как раз на пределе «децильного коэффициента», на который ссылается В. Помогаев. Если ему не грозит непосредственно гибель, то дела до него особенного нет. Впрочем, по инерции миттерановских социалистических (и кавычки тут, вероятно, не нужны) нововведений безработные и живущие на социальной помощи эремисты могут бесплатно ходить в муниципальный бассейн, а с недавних пор и на теннисные корты. Насчет гольфа не знаю, кажется, нет, это уж слишком элитарный отдых.

     И стоит он дорого. Откуда же взять элите деньги на гольф и на многое, многое другое? Не выходя из круга элегантных методов, без пролития крови, в рамках законности. Например, с 2002 года, после трех лет евро цены на фрукты и овощи в магазинах поднялись в три раза. В то же время закупочные цены уменьшаются! Вот ловко. Славные французские фермеры, протестуя, устраивают под Эйфелевой башней дешевые распродажи овощей и фруктов, но их снова принуждают к так называемому «аукциону наоборот»: кто из них предложит меньшую цену огромным торговым фирмам, у того и закупают. Бедные слои населения кушают теперь похуже, потребляют больше промышленных протеинов и сахара, что ведет к сердечно-сосудистым заболеваниям у пожилых и к нездоровой полноте подростков (8%). С полнотой начинают бороться, и эта борьба тоже приносит какой-то доход, но уже другому зажиточному слою.

    Казалось бы, современные отношения на базе индивида должны найти регулятор в лице государства, как предполагает В.Помогаев. Но вот беда. Французский социализм, интересовавшийся низами, был политически выгоден на фоне грубого советского коммунизма. Он стремился сохранить электорат, нужный для удержания власти соцпартией (кстати, западные партии численно невелики, их главная задача – набрать голоса на выборах, приводящих к власти уже практически готовую госкоманду).

    С развалом «чудища на глиняных ногах» миттеранизм оказался не выполнившим обещания. И нынешним правым опять некого стесняться, хотя их и испугал на последних выборах успех крайне правых. Разумеется, пресса может «поднять тему», например, тему Ее Величества Жилплощади. Она и ухватилась за 600 кв. м свежеиспеченного министра финансов. Министр пал, успев сочинить предисловие к налоговой анкете, в котором обещал достойно распорядиться деньгами налогоплательщиков… (Интересно, что ради экономии ее не стали перепечатывать и рассылали после отставки министра, не боясь насмешек). Темой, поднятой в прессе, могла быть заняться Национальная Ассамблея, но не занялась. Ведь и пресса становится индустрией со своими владельцами, которые иногда хорошо знают и скупщиков сельхозпродуктов, и депутатов, да иногда они сами и те, и другие, и третьи. Вот и мэр моего арондисмента носит название известного шампанского, доступного не более чем «2% россиян» (держу пари, что каток из шампанского, устроенными ими этой зимой в Москве, был другой марки! Не дотягивают…)

     Государство, конечно, осуществляет свой мониторинг: с табаком, например, борьба не ослабевает. Был принят и закон, ограничивающий рекламу спиртных напитков. Ибо исследования показали, что алкоголь слишком часто повинен в авариях на дорогах со смертельным исходом (таким, когда смерть наступила в течение четырех дней после аварии, – в общеевропейской статистике 30 дней). Однако лобби виноделов одолело, и соблазнительные этикетки опять вылезли на стены и столбы.

    Вопрос о бюрократии в Европе зазвучал по-новому в связи с конституцией Евросоюза. Референдум во Франции ее отклонил. Ибо начали проступать контуры будущих проблем, связанных с дешевизной рабочей силы в новых странах-кандидатах, с вывозом туда французских предприятий и растущей безработицей. Само функционирование брюссельского аппарата не отличается прозрачностью. Наконец, конституция написана таким деревянным языком, что не все 8% от грамотных взрослых граждан, обычно читающих официальные документы, ее одолели. Можно ли о будущем Европы говорить мертвым языком бюрократов, хотя бы конституции и полагалось избегать эмоций (многие документы, например, Всеобщая декларация прав человека, вполне удобочитаемы). «Конституция написана на языке «клана», заметила одна французская поэтесса, предложить ее всем – признак высокомерия, для французов это неприемлемо». Но сам феномен становления всеевропейской бюрократии интересен, его влияние на аппаратчиков в Москве неизбежно.

     Конечно, мои несколько замечаний не уменьшают достоинств превосходной статьи В. Помогаева. Она не первая в «Мостах»; в №5 опубликована еще одна, тематически близкая: «Общество и власть в постсоветской России: тенденции взаимодействия». Если ученый и не предлагает конкретного решения проблемы российской государственности, то его описание и анализ внушают интеллектуальную бодрость своей точностью и собранностью. И это уже очень много. Обозначен предмет исследования и размышления. В.Помогаев не одинок. В том же 7 номере «Мостов» опубликован обширный и насыщенный очерк-эссе «У последней черты», – о становлении и бедствиях фермерства в современном Поволжье. Его автор – «перестроечный» журналист Михаил Румер-Зараев, ныне редактор «Еврейской газеты» в Берлине.

Париж

"Русская Мысль" 22 и 29 сентября 2005
Tags: Вячеслав Помогаев, Русская Мысль
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments